Logo Международный форум «Евразийская экономическая перспектива»
На главную страницу
Новости
Информация о журнале
О главном редакторе
Подписка
Контакты
ЕВРАЗИЙСКИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНО-АНАЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ English
Тематика журнала
Текущий номер
Анонс
Список номеров
Найти
Редакционный совет
Редакционная коллегия
Представи- тельства журнала
Правила направления, рецензирования и опубликования
Научные дискуссии
Семинары, конференции
 
 
 
Проблемы современной экономики, N 1 (5), 2003
ФИЛОСОФИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ЦЕННОСТЕЙ
Ведин Н. В.
профессор кафедры экономической теории
Казанского национального исследовательского технического университета - КАИ им. А.Н.Туполева,
доктор экономических наук


ГЕНОФОРМА ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ: ДИАЛЕКТИКА КОЛЛЕКТИВНОГО ПРОИЗВОДСТВА

Анализ коллективного производства и обмена деятельностью в качестве генетической основы постиндустриальной экономической системы предполагает выявление противоречий коллективного производства, двойственной природы труда производителей, особенностей взаимной модификации двух основных форм экономических связей.
Подход к анализу современной глобальной экономики, основанный на концепции трансакционных полей,* позволяет уточнить место и роль в сфере наличного бытия экономической системы постиндустриального общества двух взаимоопосредованных, но в то же время относительно самостоятельных форм экономической связи (обмена деятельностью). Одна из них характеризуется конкурентно-рыночными отношениями между хозяйствующими субъектами, представленными разнообразными бизнес-формами. Другая - отношениями сотрудничества между отдельными индивидами, которые сообща работают с информационными ресурсами цивилизации, обеспечивая рост ее духовного и материального богатства. Экономическую форму деятельности, собственное содержание которой составляет информационный обмен и обусловленные им отношения сотрудничества между его субъектами, мы определяем как коллективное производство. Именно эта форма, эмпирически представленная движением информации, характеризует постиндустриальное общество как исторически определенную систему производства и присвоения. Тем самым уже утверждается, что ключом к пониманию и теоретическому воспроизведению этой системы является информация как экономическая категория, выражающая имманентную ей экономическую связь (способ обмена деятельностью).
Между тем, как раз в этом пункте возникает проблема, которая имеет ключевое значение для дальнейшего исследования. Дело в том, что господствующая форма и определяющий фактор богатства постиндустриальной цивилизации - ее информационные ресурсы - выступают в качестве предпосылки, исходного пункта экономического движения. Подобно деньгам в известной марксовой формуле движения капитала, эта форма уже дана исследователю в "готовом виде". Проходя различные фазы своего движения, информационные ресурсы не возникают и не исчезают, но возрастают, накапливаются. При этом механизм накопления по необходимости захватывает все, в том числе и неспецифичные для информационного богатства (товарно-стоимостные) элементы экономической системы. Иначе говоря, этот механизм интегрирует конкурентно-рыночное и кооперативное трансакционные поля во внутренне противоречивую целостность, реализуясь одновременно в экономически разнотипных процессах и отношениях.
Вполне закономерно, что стремление исследователей выявить присущие собственно информационным ресурсам особенности и свойства в том виде, как они проявляют себя в современной постиндустриальной экономике, приводит, как правило, к весьма противоречивым результатам. Так, обоснование нестоимостной природы информации соседствует с ее же определением в качестве стоимости или даже капитала; трактовке информации как всеобщего блага и коллективного продукта сопутствуют рассуждения о частной собственности на информацию и условиях ее рыночной реализации и т.п. В этой связи нельзя не согласиться с В. Иноземцевым, по мнению которого "попытки инкорпорировать вопросы информационного хозяйства в рамки современной экономической теории оказались, в целом, безуспешными"[1] .
Суть проблемы заключается в том, что экономическая действительность информационного общества, с точки зрения основной структуры его воспроизводства как целостного социально-экономического организма, не содержит процесса возникновения имманентной ему элементарной формы общественного богатства. Иначе говоря, нет возможности выстроить какую-либо теоретическую схему, отражающую реальную экономическую структуру постиндустриального общества, которая не содержала бы уже в своем исходном пункте информационные ресурсы. Между тем, только анализ условий возникновения данного феномена дает возможность понять и теоретически отразить его собственную экономическую природу.
Это не значит, что в реальной жизни современного общества нельзя обнаружить и исследовать процессы и организационные формы обмена и производства информации, как таковые. Подобное исследование вполне возможно и методологически оправдано, если оно осуществляется вне системного контекста, т.е. при условии, что все хозяйственно-экономические связи, интегрирующие данный объект в конкретную социально-экономическую целостность, искусственно (теоретически) разорваны. Абстрагированию подлежат такие моменты, как хозяйственно-правовая форма организации, стоимостная оценка затрат и результатов, производственно-технологическая структура, конкретная система управления, отношения с поставщиками (в том числе и информационных ресурсов) и потребителями, вообще - рыночная среда бизнеса. В противном случае исследование будет перемещаться по кругу экономических модификаций и превращенных форм, неизбежно возвращаясь к исходному пункту движения системы.
Если же указанное условие осознано и последовательно проведено, то предметом анализа оказывается достаточно "тощая" абстракция информационного обмена между сотрудничающими индивидами. Ее характерной чертой является историческая подвижность (в гносеологическом смысле). Будучи абстракцией постиндустриальной системы, в качестве ее эмпирически данной всеобщей формы, она также может быть предметом конкретного анализа применительно к предшествующим историческим стадиям в качестве особенной (неспецифической) формы, но в той логической и исторической связи, которая ведет к познанию постиндустриальной экономической системы.
Коллективное производство: новая старая форма
Простейшая форма коллективного производства встречается в разных исторических эпохах и условиях - от самых ранних, архаических форм социальной организации до вполне современных. Эта форма давно известна экономической науке под разными названиями: непосредственно-общественный труд, натуральное хозяйство, непосредственная кооперация. Достаточно вспомнить огромное количество публикаций советских экономистов, посвященных проблематике непосредственно-общественного производства, плана и рынка. Критический анализ этих разработок - тема специального и, на наш взгляд, интересного и полезного исследования. Здесь же мы отметим лишь одну принципиальную особенность этих разработок: категория непосредственно-общественного труда как таковая никогда не рассматривалась и не анализировалась экономистами как форма обмена деятельностью. Если же исходить из того, что такой обмен образует материальное содержание экономических отношений, то непосредственно-общественное производство трактовалось скорее как организационная, нежели экономическая форма. Основное внимание акцентировалось на управленческой (планирующей) функции, к реализации которой, по существу, и сводился механизм общественного признания индивидуальных затрат труда.[2]
Что же касается западной экономической науки, - не только неоклассической, но и ее непосредственных предшественников, - то подавляющее большинство исследователей вообще не рассматривало всерьез непосредственно-общественное хозяйство как экономическую форму, относя его к типу традиционной организации, где поведение человека регулируется не принципом экономической рациональности и конкуренцией, а обычаями, традициями и властными субъектами. Характерно, что в известном фундаментальном исследовании М. Блауга "Экономическая мысль в ретроспективе" не встречаются даже сами термины "непосредственно-общественное производство" и "натуральное хозяйство", а упомянутое вскользь понятие плановой экономики никак не интерпретируется.
Сказанное отнюдь не означает, что исследование проблемы ведется с "нулевого цикла". Различные аспекты коллективного производства разрабатывались не только отечественными экономистами, но и в классических трудах. Ряд положений теории предельной полезности, в том числе связанные с непосредственным соизмерением полезностей и определением оптимальной структуры общественного (коллективного) продукта, имеют самое непосредственное отношение к форме коллективного производства. Но определяющее значение для данного исследования имеет разработанная и реализованная Марксом методология анализа товарной формы.
Понятие коллективного производства в самом общем виде выражает такую форму труда группы производителей, при которой их деятельность непосредственно выступает как совместный труд по созданию какого-либо продукта. Следовательно, коллективность предполагает совокупного работника на одной стороне и его продукт - на другой.
Конкретная структура продукта в данном случае не имеет принципиального значения. В реальной действительности это может быть целый ряд различных вещей и работ (услуг) или одно и то же изделие. Но поскольку здесь рассматривается только одна исторически определенная форма производства и обмена, подразумевается, что возможный обмен части или всего продукта на продукцию других хозяйствующих субъектов находится за пределами данной формы и, во всяком случае, не меняет целевой функции коллективного производства, - удовлетворения потребностей данного сообщества. Тем самым нисколько не отрицается наличие взаимосвязи и даже взаимообусловленности этих форм (товарно-стоимостной и коллективной). Но раскрыть их взаимодействие можно только на основе понимания каждой из них как особенных, относительно самостоятельных экономических систем.
Отличительная особенность коллективного производства заключается в том, что здесь противостоят друг другу не различные виды или отрасли общественного труда, представленные самостоятельными производителями и соответствующими видами продуктов, но различные функции по производству общественного (коллективного) продукта. Это хорошо видно на примере современных форм организации совместного труда по созданию какого-либо вида продукции. Но также и в том случае, если создаются различные продукты, как это имеет место, например, в натуральном хозяйстве, при всем разнообразии производимых вещей, они с самого начала являются здесь всего лишь элементами, функциональными частями единого целого - коллективного продукта, предназначенного для удовлетворения потребностей данной общности. При этом отдельные виды работ воспринимаются производителями (и являются таковыми в действительности) как особые проявления деятельности более обширного организма (семьи, общины).
Следовательно, ни одна из функций совокупного работника не имеет самостоятельного экономического значения с точки зрения создания продукта. Последний выступает лишь как результат коллективных усилий всех участников производства[3] . В этом отношении форма коллективного производства обнаруживает определенное противоречие. С одной стороны, коллективный продукт есть результат выполнения каждым из работников какой-либо функции в процессе совместного труда. В то же время частичный труд каждого отдельного индивида сам по себе не является производительным именно в смысле создания данного продукта, потребительной стоимости. Теоретически дело обстоит таким образом, что экономический результат, - а таковым для условий коллективного производства является только общественный (коллективный) продукт, как критерий производительного труда, - достигается непроизводительными (в вышеуказанном смысле) усилиями каждого работника. Иначе говоря, конкретная по своему характеру и результату деятельность совокупного работника основана на частичности, абстрактной односторонности труда отдельных производителей.
Но что такое "частичный труд"? Прежде всего, это - фрагмент совместного трудового процесса, который с точки зрения его полезной формы и экономической ценности его результата ничем не отличается от всех прочих фрагментов. Для члена патриархальной семьи, засевающего поле пшеницей, совершенно очевидно, что его труд, как и труд пастуха или работника, занятого столярным делом, имеет смысл только как часть совместной деятельности, которая и обеспечивает семью всем необходимым. Так же обстоит дело с современным рабочим, который, будучи членом производственной бригады, выполняет определенную операцию в процессе изготовления какого-либо изделия. Но насколько правомерно сравнение этих форм совместного труда, которые разделяет огромная историческая дистанция?
Очевидно, что различие между ними заключается, прежде всего, в глубине дифференциации производственного процесса. Однако значение этого момента не следует, на наш взгляд, преувеличивать, учитывая современные тенденции в сфере организации труда, направленные на обогащение содержания деятельности работника и расширение его самостоятельности. Эта тенденция противоположна преобладавшей до недавнего времени фрагментации труда, и в этом смысле ее вектор обращен как бы в прошлое, к эпохе нерасчлененной, индивидуально-целостной деятельности. Как нам представляется, указанные процессы дают основания для двух принципиальных положений. Во-первых, различные уровни дифференциации совместного труда (начиная с минимального) характеризуют одну и ту же форму коллективного производства на разных стадиях ее развития. А во-вторых, упомянутая тенденция "дефрагментации" труда свидетельствует о близком (в исторических масштабах) завершении эволюции частичного труда в коллективном производстве в смысле диалектического "возврата" к состоянию целостной деятельности индивида, но уже в глобальном информационно-экономическом пространстве.
Еще одно различие указанных форм совместного труда касается общественного продукта, который входит в потребление работников. В случае с промышленным производством и рыночной организацией общественного хозяйства предметом потребления работников становится не произведенный ими, а "замещенный" или рыночно трансформированный продукт, прошедший через множество опосредствующих звеньев (актов рыночного обмена). Однако эти опосредствующие звенья "свернуты" (абстрагированы) в контексте анализа коллективного производства точно так же, как "свернута" структура совместного труда в исследовании товарной формы. Поэтому различия конкретно-исторических форм совместного труда не имеют принципиального значения для анализа коллективного производства как такового.
Таким образом, объективно все индивидуальные трудовые усилия в коллективном производстве одинаково полезны и в этом смысле безразличны к конкретному содержанию выполняемых функций. Разумеется, это объективное отношение равноценности всех трудовых функций не означает равнодушия самого индивида к содержанию определенного вида деятельности, которая может в большей или меньшей степени отвечать его склонностям. Но содержание труда работника тем богаче и, следовательно, привлекательнее, чем интенсивнее происходит перемена его функций, способствующая преодолению односторонности частичного труда и более полной реализации способностей работника. Перемена труда в той или иной степени органично присуща коллективному производству[4] . Она поддерживается отношениями сотрудничества, исключающими какую-либо профессиональную замкнутость, с одной стороны, и изменяющимися потребностями производственного процесса (сезонность производства в крестьянском хозяйстве, влияние возрастных факторов в цеховой организации или мануфактуре, систематические технологические преобразования на промышленных предприятиях, вызываемые конъюнктурными сдвигами) - с другой. Как бы то ни было, перемена труда в коллективном производстве не отменяет его (труда) частичного характера, но выражает, как уже отмечалось, господствующее направление эволюции совместного труда.
Участие индивида в коллективном производстве заключается, следовательно, не в том, что он создает какую-либо потребительную стоимость, которая затем обменивается на другие элементы совокупного продукта, но в том, что он вкладывает свою долю живого труда в коллективную деятельность. Также и субъективно работник в коллективном производстве относится к самому себе и к своей работе как к простой части совокупных трудовых усилий. Таким образом, в своей внешней определенности частичный труд представляет собой простую, единичную затрату человеческой энергии и как таковой не выражает никакого общественного отношения. Очевидно, что мерой такого труда может быть лишь фактическое рабочее время, поскольку сам индивид действует во всех пунктах производственного процесса как органическая составная часть совокупного работника.
Однако равные количества индивидуального времени не могут не отличаться друг от друга своим наполнением живой деятельностью, учитывая различия в умениях, знаниях и силе работников, что не может не препятствовать достижению общего результата. Это обстоятельство наиболее отчетливо проявляется в развитых формах совместного труда, где любая рабочая функция или продукт производства в каждый данный момент опосредствованы деятельностью многих индивидов, - общественным взаимодействием. При любом способе комбинирования индивидуальных усилий каждый работник воздействует на предмет труда таким образом, который обусловлен всей совокупностью общественных действий с ним. Речь идет не только о технологии действий, но и об интенсивности труда, качестве выполнения той или иной операции. Поэтому фактическое рабочее время может представлять собой общественно признанную меру труда лишь постольку, поскольку в самом процессе производства происходит выравнивание индивидуальных способностей и затрат труда, которые приводятся к нормальному для данных условий уровню. Но такое приведение есть общественно-экономический процесс, ибо здесь происходит преобразование обычного физического времени в социальную величину, каковой является общественно-необходимое (для условий данного производственного коллектива) рабочее время.
Насколько правомерно отождествлять этот экономический процесс с управлением или планированием? При всей специфике и значимости этого вида деятельности, он представляет собой лишь одну из функций совместного труда, и было бы ошибочным рассматривать ее как инструмент общественного признания индивидуальных затрат, как своего рода высшую общественную инстанцию. Ведь тогда пришлось бы признать существование такой функции, которая, в свою очередь, "санкционировала" бы общественный характер самого управленческого труда и т.д.
С позиций обыкновенного здравого смысла для объяснения причинной связи между частичным трудом каждого работника и общественным продуктом (общественной полезностью) как результатом коллективного труда достаточно простой констатации того, что люди работают вместе, сообща. Но это означает, что в условиях коллективности общественная связь, взаимодействие различных работ даны самим процессом производства. Следовательно, обмен деятельностью является его (процесса производства) внутренним моментом, а предмет обмена не принимает здесь форму, отличную от живой деятельности. Если же учитывать, что трудовая деятельность есть реализация творческих (в широком смысле) способностей человека, то именно они и являются действительным предметом обмена. Только такой обмен способен обеспечить выравнивание индивидуальных рабочих сил и, следовательно, - общественное признание индивидуальных затрат в процессе совместного труда.
Экономика информационного обмена
Вся сложность понимания данной формы обмена заключается в том, что деятельностные способности в буквальном смысле слова, физически, неотделимы от человека. Но вместе с тем они структурно организованы. Не вдаваясь в психологические нюансы этого вопроса, отметим только, что в контексте данного исследования мы понимаем под творческими способностями человека противоречивое единство глубоко индивидуальных свойств, определяющих степень освоения субъектом той или иной деятельности, с одной стороны, и общезначимых форм их выражения и передачи - с другой. Эта другая сторона представлена, прежде всего, языковыми средствами общения между людьми. Будучи выраженными в языковых или невербальных формах (жестах, мимике), способности человека утрачивают свою индивидуальность, объективируются, но зато приобретают всеобщность и подвижность. В свою очередь, языковые формы, воспринимаемые и интерпретируемые человеком, утрачивают свою всеобщность, но трансформируются в индивидуальные свойства (творческие способности) личности и становятся производительной силой. В движении языковых форм реализуются, таким образом, два разнонаправленных "вектора" личности. Один обращен вовне (к другим), другой - вовнутрь (к себе).
Благодаря языку творческие способности работников (знания, умения, навыки) и приобретают объективированный (кодифицированный) способ существования в виде информации. Эти объективированные элементы образуют подвижный слой человеческих способностей. При этом "предмет" обмена не потребляется в обычном смысле этого слова, но и не копируется, не повторяется зеркально ни в одном из пунктов своего движения. Трудовые приемы, методы деятельности всегда воспроизводятся перенимающим их работником как его собственные способности, с присущим ему индивидуальным своеобразием, что делает эти творческие элементы потенциально новым предметом обмена. При этом индивидуально-личностное начало сохраняется в них в "снятом виде", а именно - в качестве инновационных компонентов, - своеобразных информационных "добавлений".
В этой связи представляет интерес замечание А. Маршалла, высказанное им в контексте анализа так называемого "локализованного производства", когда группы рабочих сконцентрированы "в узких границах промышленного города или густонаселенного индустриального района". Говоря о выгодах, извлекаемых работниками "из близкого соседства друг с другом", он отмечает: "...Достоинства изобретений и усовершенствований в машинном оборудовании и технологических процессах и в общей организации производства сразу же подвергаются обсуждению: если один предложил новую идею, ее подхватывают другие и дополняют собственными соображениями, и она, таким образом, становится источником, в свою очередь порождающим новые идеи"[5] .
Следует отдать должное проницательности Маршалла, - он подметил главное в сотрудничестве и общении работников - продуцирование "новых идей". Разумеется, его интересовал сугубо рыночный эффект этих усовершенствований и изобретений. Но характерно то, что он не выносит процесс возникновения новых идей "за скобки" совместного труда (во всяком случае, - общения работников родственных профессий) и не относит инновации только на счет ученых, инженеров и предпринимателей. Перефразируя название известной статьи У. Баумоля, можно сказать, что Альфред Маршалл знал о совместном труде больше своих позднейших последователей, для которых предприятие (фирма) представляется всего лишь "черным ящиком", своеобразным центром издержек.
Феномен информации предполагает единство мысли (знаний) человека и информационного кода (знака, сигнала, импульса и т.д.). Но само это единство есть процесс, движение, отдельные моменты которого имеют относительно самостоятельное значение. Такими моментами являются актуальная и потенциальная информация. Понятие актуальной информации выражает ее существование в виде деятельностных способностей индивида. В этом смысле актуальная информация совпадает с самим индивидом, как носителем знаний и умений. Понятие потенциальной информации или информационного продукта подразумевает объективированную, обезличенную форму способностей в виде разнообразных сигналов, кодов. Дифференциация указанных моментов движения информации (актуальной и потенциальной информации) минимальна в условиях, когда информационные продукты имеют естественное происхождение, т.е. обязаны своим существованием функционированию естественных органов человека, - жесты, мимика, живая речь. Здесь информация, как компонент производственного процесса, практически неотличима от самого индивида.
Также и по этой причине в простейшей форме коллективности на ранних стадиях ее развития продуцирование потенциальной информации - всего лишь опосредствующий, возникающий и исчезающий, момент совместного труда. Ни объективно, ни субъективно производство информационных продуктов не выступает как создание специфического богатства и не составляет цели коллективного производства. Оно осуществляется лишь постольку, поскольку работники общаются между собой в процессе совместного труда. Кроме того, чрезвычайно узкая социальная связь, ограниченная масштабами небольших сообществ, а также консервативный технический базис производства придавали самому общению стереотипный характер, ориентируя его на сохранение сложившихся культурных образцов. Поэтому как предмет экономического исследования эти средства общения привлекают внимание лишь тогда, когда обнаруживается их генетическая связь с господствующей формой богатства постиндустриальной цивилизации.
Сказанное позволяет выделить несколько наиболее существенных, на наш взгляд, особенностей данной формы обмена.
Во-первых, для него характерна неотчуждаемость "предмета" обмена как духовного продукта. Именно эта особенность находит свое выражение в имманентных коллективному производству отношениях сотрудничества. Понятие неотчуждаемости отражает личностную (но не единственную) форму существования творческих способностей человека. Иногда неотчуждаемость, как фундаментальная характеристика информационного обмена, смешивается с понятием объективации. Между тем объективация подразумевает перевод индивидуальных свойств личности в общезначимую, объективную языковую форму выражения и трансляцию (но не отчуждения) творческих способностей индивида в виде информационных продуктов. Понятно, что смешение этих характеристик и признание того, что знания "принципиально не могут быть объективированы вне владеющего ими человека"[6] , препятствует анализу информационного обмена как экономического отношения.
Во-вторых, субъектами обмена выступают не отдельные индивиды, но "индивид - общность". Независимо от конкретного "адресата" в каждом отдельном случае, работник продуцирует и транслирует информацию на весь коллектив, т.к. именно он (коллектив) и является создателем общественного продукта. В свою очередь, информация, которую получает каждый отдельный работник, всегда опосредствована практикой общественного взаимодействия и несет в себе потенциал коллективного творчества. Именно этот процесс умножения творческих способностей индивида и совокупного работника в целом, в сочетании с состязательными тенденциями, и лежит в основе так называемого синергетического эффекта кооперации.
В-третьих, следует учитывать относительную самостоятельность коллективного обмена, что выражается в пространственном и временном его несовпадении с собственно производственным процессом. Движение информации в тех или иных формах (воспитание, обучение, усвоение и передача опыта, производство и распространение новых знаний и методов деятельности и т.п.) охватывает весь жизненный процесс индивида. Разумеется, на разных возрастных фазах жизнедеятельности индивида преобладают различные направления движения информации. Но в любом случае вне этих коммуникаций невозможно его включение в производственный процесс. Потенциально здесь заложена возможность отделения информационных процессов от материального производства.
Метаколлективность как цивилизационная характеристика общественного хозяйства
Из факта имманентности коллективного обмена всему жизненному процессу индивида следует также вывод, имеющий, на наш взгляд, исключительно важное теоретическое значение. А именно, коллективность, как обмен живой деятельностью, образует фундаментальную общечеловеческую связь, которая реализует себя в любых общественно-экономических условиях, включая и рыночное хозяйство. При этом ее экономическая значимость может быть выражена слабее или отчетливее. Здесь мы вполне разделяем мнение Б.И. Шенкмана, который считал, что "границы коллективного труда шире не только границ специфически общественного труда [товарного производства - Н.В.], но и непосредственно-общественного (совместного) труда"[7] . Чтобы терминологически разграничить коллективность как характеристику совместного труда и коллективность как предельно широкую общечеловеческую связь, мы обозначим последнюю как "метаколлективность".
Метаколлективность подразумевает существование обширного информационного пространства на местном, региональном, национально-государственном или международном уровнях, обеспечивающего условия для социокультурной интеграции людей на основе взаимопонимания. Последнее же достигается, прежде всего, посредством языковых коммуникаций. По коммуникационным каналам перемещается информация общекультурного, образовательного, научно-технического, конъюнктурно-экономического, политического и иного характера, - все то, что позволяет производителям создавать продукты и услуги как общезначимые предметы культуры. Вне этого интегрирующего процесса невозможна никакая цивилизованная форма организации общественного хозяйства. Как отмечает известный немецкий социолог Ю. Хабермас, автор теории коммуникативных действий, "человеческий род воспроизводит себя посредством социально скоординированных действий участников, и эта координация должна осуществляться посредством коммуникации... стремящейся к взаимопониманию..."[8] .
Метаколлективность, таким образом, характеризует не всю экономическую историю человечества, но только эпоху цивилизации. Будучи однопорядковой с понятиями цивилизации и культуры, метаколлективность отражает их информационно-коммуникативный аспект, охватывая разнообразные формы общения между людьми. Именно от "плотности" метаколлективной связи зависит т.н. цивилизованность рынка. Последний может нормально функционировать лишь постольку, поскольку он существует в общей социокультурной и информационной среде, разрушение которой губительно для каждого хозяйствующего субъекта.
Метаколлективная связь выполняет две основные функции в развитии общественного хозяйства - производительную и интегрирующую. Первая функция заключается в трансляции (и ретрансляции) знаний и умений, циркулирующих во внешней по отношению к производственным организациям среде, на уровень частичных работников этих организаций. Благодаря этому и обеспечивается качественный скачок в эффективности производства по сравнению с эпохой локальных, закрытых сообществ (первобытных общин). Значение метаколлективной связи для социально-экономического прогресса трудно переоценить, если учесть, что эпоха цивилизации, по словам А. Тойнби, составляет всего лишь 2% от времени существования на Земле человека.
Интегрирующая функция метаколлективности реализуется в виде вспомогательного информационно-экономического пространства, обеспечивающего взаимную координацию (в широком смысле) рыночной активности хозяйствующих субъектов, включая сюда соблюдение соответствующих норм поведения по отношению друг к другу. Это означает, что метаколлективная связь первична по отношению к рыночным трансакциям и находит свое выражение в региональных и национальных особенностях функционирования и развития рыночного хозяйства.
В контексте общеисторического процесса отдельные звенья совместного труда представляют собой своеобразные "узлы" метаколлективности, за пределами которых интенсивность коллективного обмена как производительной, экономической связи есть величина ретроспективно убывающая. Теоретически можно представить себе такое состояние общества, которому соответствуют настолько самодостаточные, изолированные друг от друга очаги совместного труда (общины, патриархальные семьи), что случайными контактами между ними можно в интересах исследования пренебречь. С позиций же исторической перспективы, прогрессивного движения общества, метаколлективность развивается в глобальный информационный обмен, где производитель, говоря словами Маркса, действительно "преодолевает свои индивидуальные границы" и становится субъектом присвоения и реализации всеобщего (общечеловеческого) творческого потенциала.
Именно в сфере метаколлективности сложилась особая форма коллективного труда, - научное творчество. Его отличительной чертой по сравнению с простой формой коллективного производства является отрицание принципа единства времени и пространства. Научный труд представляет собой кооперацию духовной деятельности предшественников и современников в общечеловеческих масштабах. Продуктом этой деятельности является новое знание, обладающее качеством всеобщности. Общую (коллективную) природу науки и производства подтверждает конвергентный характер их эволюции. Парадокс заключается в том, что возможность наиболее полно выразить свою важнейшую роль как непосредственной производительной силы возникает, в конечном счете, лишь бла-годаря тому, что наука в своем генезисе разрывает прямые связи с практикой.
Плановая функция коллективного производства и коллективный интерес
Целевой функцией коллективного производства является создание общественного продукта, который по своим количественным и качественным параметрам соответствует потребностям данного сообщества при данных ресурсных ограничениях. Такое соответствие обеспечивается действием общественно-экономического механизма, который включает в себя создание информационной модели коллективного производства (продукта) и ее использование субъектами совместного труда в качестве интеллектуального экономического ресурса. В экономической науке указанную информационную модель принято называть планом. Дело, разумеется, не в терминологии, но в понимании экономической природы плана, его роли и значения в коллективном производстве.
В отечественной экономической науке укоренилось понимание плана как особого института, санкционирующего общественный характер индивидуального труда, стоящего над производством, предшествующего производству и в этом смысле - противостоящего последнему. Следует признать, что практика директивно-плановой экономики давала основания для такой трактовки. Не последнюю роль здесь играл и идеологический прессинг. Все это придавало данному понятию идейно-политическую окраску и препятствовало, на наш взгляд, его разработке как подлинно экономической категории.
В действительности, план, как информационная модель совместного труда, является органичным элементом производственного процесса с момента его (плана) возникновения и до его реализации. Планирующая функция коллективного производства не есть некая внешняя сила, подчиняющая себе деятельность частичных работников подобно "невидимой руке" рынка или директиве Госплана. Общественная связь отдельных работ в коллективном производстве прозрачна и подконтрольна самим работникам, она осознается, реализуется отдельными работниками и трансформируется в структуру их индивидуальных способностей. План, - выступает ли он как простое следование традиции или для каждого производственного цикла разрабатывается как специальный проект, - не создает эту коллективную связь, - он является инструментом ее реализации в смысле оптимального соотношения между производством и потреблением. Этот оптимум подразумевает достижение максимальной полезности общественного продукта, с точки зрения его количественных и качественных характеристик, при данных ресурсных ограничениях. Экономическая ценность произведенного продукта с точки зрения коллектива и определяется степенью реализации этого оптимума.
Имеющиеся в наличии экономические ресурсы и, прежде всего, фонд рабочего времени допускают различные (альтернативные) комбинации их использования. Однако, для каждого конкретного случая реализуется лишь одна конкретная комбинация. Учитывая планомерный характер связи между производственными возможностями и их реализацией, можно утверждать, что участие каждого работника в потреблении общественного продукта количественно задается в его (продукта) идеальной модели и заранее известно коллективу в целом и каждому работнику в отдельности. Коль скоро объем и структура продукта определяется потребностями сообщества (при данном уровне его производственных возможностей), то и различия в индивидуальном потреблении также определяются различием в индивидуальных потребностях в зависимости от пола, возраста индивида, а также его социально-производственного статуса в организации. Но вне зависимости от того, какие факторы распределения продукта доминируют, - половозрастные, иерархические, статусные либо какие-то иные, - сама эта доля есть величина, фиксированная для каждого данного производственного цикла. Это обстоятельство имеет ключевое значение для понимания экономического интереса и мотивации, присущих коллективному производству.
В условиях коллективности каждый отдельный работник не может произвести продукт для себя, не создавая продукт для всех. Его индивидуальная потребность может быть удовлетворена лишь постольку, поскольку удовлетворяется общая потребность совокупного работника. Поэтому индивидуальный интерес каждого производителя действительно опосредствован общим интересом. Таким образом, общий (коллективный) интерес, реально существующий как момент совпадения индивидуальных интересов, объективно задан экономической структурой коллективного производства, имеет своим предметом общественный продукт и проявляется в отношениях сотрудничества и выполнении каждым работником своих функциональных обязанностей.
Однако экономический интерес работников предполагает не только тождество, но и различие, обусловленное их индивидуальными особенностями в смысле неодинаковой силы, умений, творческого потенциала. Так как в условиях коллективного производства участие отдельного работника в потреблении общественного продукта есть величина в каждый данный момент фиксированная, то непосредственный мотив деятельности каждого производителя выражается в стремлении к минимизации трудозатрат на выполнение соответствующей функции в системе совместного труда. Очевидно, что одна и та же величина индивидуальной доли коллективного продукта воплощает для ее получателя тем большую выгоду, чем меньшего труда стоит ее получение.
Если учесть, что все разнообразие экономических ресурсов, используемых в коллективном производстве, можно без большой натяжки свести к труду и его естественной мере - рабочему времени, то экономия последнего и составляет основное содержание экономической мотивации участника совместного труда. В свою очередь, экономия времени может выражаться либо в росте его продуктивности при неизменной продолжительности процесса труда, либо в его абсолютном уменьшении при неизменном объеме производства (результатов частичного труда). В принципе эти варианты не являются альтернативами, поскольку второй вариант представляет собой частный случай первого. Но применительно к условиям коллективного производства каждый из них имеет относительно самостоятельное значение.
Так, рост продуктивности рабочего времени лежит только на стороне совокупного труда, результатом которого и является коллективный продукт. На известной графической модели этот вариант выглядит как сдвиг линии производственных возможностей данного сообщества вправо. Однако он осуществим лишь как тенденция, как результат постепенных индивидуальных изменений, ведущих к росту производительности труда во всех звеньях коллективного производства. Что же касается экономии времени отдельных (частичных) работников, то определение продуктивности в полном смысле этого слова здесь неприменимо, поскольку функциональная, частичная результативность индивидуального труда как таковая вообще не имеет самостоятельного экономического значения в смысле создания потребительной стоимости и задана потребностью общего производственного процесса11. Поэтому экономия рабочего времени на индивидуальном уровне имеет реальный смысл только как его сокращение при неизменном функциональном объеме производства (промежуточном продукте).
Но проблема заключается в том, что в коллективном производстве индивидуальное рабочее время (оно же является общественно необходимым) - одно и то же для всех работников. Иначе говоря, индивидуальное время есть величина, экстенсивно совпадающая с общим фондом рабочего времени. Если коллектив, состоящий из 10 работников, трудится, к примеру, в течение 8 часов, то таковым будет и рабочее время каждого индивида. Различие заключается лишь в том, что совокупный фонд является величиной интенсивной, выражающей суммарное рабочее время и измеряемой в человеко-часах (в данном примере совокупный фонд равен 80 человеко-часам). Все функции совместного труда взаимосвязаны и взаимообусловлены, так что условием корректности анализа совместного труда является фиксированная величина индивидуального рабочего времени, что входит в явное противоречие с положением об экономии индивидуального рабочего времени. Какое-либо различие в индивидуальных количествах рабочего времени не может быть заложено в теоретический анализ данной формы (во всяком случае, на сущностном уровне), поскольку оно противоречит самому принципу совместного труда. На практике подобные отклонения, конечно, могут иметь место, но лишь в тех пределах, которые положены условиями и интересами совместного труда. Поэтому абстрагирование от указанных различий представляется вполне обоснованным.
Разумеется, здесь не идет речь о каком-либо "делении" рабочего дня на время "для себя" и время "для коллектива", тем более что экономия времени осуществляется неравномерно, спорадически, отдельными работниками. Тем не менее, можно предположить, что рабочее время в коллективном производстве экономически неоднородно. Иначе говоря, собственно функциональные обязанности и их исполнение каждым отдельным работником не исчерпывают всего социально-экономического содержания их деятельности. Но это означает, что предположение об экономической неоднородности рабочего времени выводит исследование на проблему двойственности труда работника в коллективном производстве.
Новая двойственность труда
То, что труд работника в коллективном производстве внутренне противоречив, вытекает уже из внешнего сопоставления частичного (одностороннего) характера деятельности каждого индивида и конкретного результата этой деятельности, каковым является продукт как общественная полезность. Указание на то, что работники трудятся вместе, сообща, благодаря чему и создается общественный продукт, относится к коллективу в целом, но не к отдельному работнику и его труду как таковым. Между тем, именно в экономическом поведении индивида преломляются и реализуются свойства совокупного работника как экономического субъекта. Как справедливо отмечает А. Шаститко, "принцип методологического индивидуализма служит не только и не столько для объяснения поведения отдельного человека, сколько для объяснения организации общества в целом"[9] .
Продукт коллективного производства является результатом функционирования общественной (коллективной) производительной силы по определению. Как было установлено еще Марксом, производительная сила совместного (кооперированного) труда есть специфическая - "новая", "массовая", "общественная" - производительная сила, качественно и количественно отличная от простой суммы индивидуальных рабочих сил[1 0]. Однако Маркса интересовали не столько собственная экономическая природа и происхождение этого феномена, сколько капиталистическая форма его использования. В контексте же настоящего исследования необходимо отметить, что эта общественная производительная сила не существует вне процесса совместного труда. Она возникает только в общественно-производственном взаимодействии работников, и сама является продуктом этого взаимодействия (коллективного обмена). Стало быть, создание (производство) этой развивающейся производительной силы составляет имманентное свойство и специфический результат коллективного труда.
Обнаруживается, таким образом, закономерная связь, присущая коллективному производству: общественный продукт производится лишь постольку, поскольку производится общественная (коллективная) производительная сила. Но если производство общественного продукта и производство коллективной производительной силы совпадают во времени и пространстве, то возникают два вопроса. Во-первых, кто является субъектом производства общественного продукта и как следует квалифицировать его деятельность? Во-вторых, что представляет собой эта "коллективная производительная сила" и как она создается?
В этом пункте исследования необходимо еще раз вернуться к исходному понятию коллективного производства. Анализ внешней стороны коллективного производства показал, что производительной в смысле создания общественной потребительной стоимости может быть лишь деятельность совокупного, но не отдельного (частичного) работника. Однако определение совокупного работника как субъекта, создающего общественный продукт, следует рассматривать, скорее, как постановку проблемы, но не ее конкретное решение. Дело в том, что субъективность такого социального организма, каковым является совокупный работник, - качество совсем иного рода, нежели субъективность личного фактора производства, каковым является индивидуум. Совокупный работник как субъект производства есть абстракция, за которой скрывается не какое-то фантастическое многорукое существо, а определенная форма общения между сотрудничающими индивидами. Эта форма общения суть коллективная производительная сила совместного труда. Она представлена движением творческих способностей в коллективном производстве, или, используя современную терминологию, - внутренними трансакциями.
Но коллективная производительная сила не существует как некая самодовлеющая субстанция, отчужденная от каждого отдельного участника совместного трудового процесса. Благодаря коллективному обмену, каждый отдельный работник применяет и развивает ее как свою собственную производительную силу. Именно это и придает индивидуальному (частичному) труду конкретно-общественную форму, в которой реализуется общественная связь всех участников коллективного производства. И поскольку индивидуальный труд каждого работника приобретает конкретно-общественную определенность, постольку его результатом является коллективный продукт как общественная потребительная стоимость. Тем самым разрешается первоначально зафиксированное внешнее противоречие коллективного производства.
Конкретно-общественная форма частичного труда - это производящая форма, форма общения в действии. Применительно к отдельному работнику ее можно определить как конкретно-общественный труд, характеризующийся определенным содержанием и результатом. Как экономическая категория конкретно-общественный труд выражает присущие коллективному производству отношения обмена, в которых работник применяет и развивает в своей деятельности общественные творческие способности. Поэтому содержание конкретно-общественного труда образует процесс применения и развития (производства) коллективной производительной силы. На уровне явлений конкретно-общественный труд выступает в виде использования и продуцирования информации.

Очевидно, что актуальная информация в крайних пунктах движения совпадает с индивидуальными способностями работников, и действительным исходным пунктом данного производственно-экономического процесса является совокупный работник, воспроизводство которого составляет также конечную цель движения. Поэтому данная схема не отражает возможное увеличение производительной силы совместного труда. Оно просто не имеет принципиального значения для реализации целевой функции коллективного производства. Так же как и потенциальная информация, представляющая собой кодифицированную форму творческих способностей, есть всего лишь опосредствующий, - возникающий и исчезающий, - момент движения совместного труда. Однако уже в этом движении заложена возможность обособления (потенциальной) информации в исходный и конечный пункт движения, поскольку для каждого отдельного работника общение представляет собой не только внутренний момент производственного процесса, но и его предпосылку, а, следовательно, в неявном виде - и его результат. Реализация указанной возможности связана с развитием внутреннего противоречия коллективного производства.
Итак, производство информации и общественного продукта (потребительной стоимости), - это две взаимообусловленные стороны труда работника в условиях коллективности. Первое представляет собой специфический результат конкретно-общественного труда, второе - частичного. И если частичный труд, как таковой, выражает функциональную обособленность деятельности работника, его единичность, то конкретно-общественный труд отрицает какое бы то ни было обособление и предполагает, что индивид действует как коллективная производительная сила. Но одно без другого не существует, так же как одно осуществляется лишь как противоположность другого.
Именно двойственностью труда обусловлена экономическая неоднородность рабочего времени в коллективном производстве. Однако нельзя представлять дело упрощенно - таким образом, что время продуцирования информации определяется по "остаточному принципу", как разница между общей продолжительностью рабочего дня и временем исполнения соответствующей трудовой функции. В отличие от собственно трудового процесса, освоение и развитие индивидом коллективной производительной силы - процесс сугубо индивидуальный, не имеющий жестких пространственно-временных границ. Оно в равной степени может осуществляться как в процессе совместного труда, так и за его пределами, т.е. в свободное от работы время. И в этом смысле свободное время действительно является главным источником прогресса и развития личности, но лишь в той мере, в какой его деятельностное наполнение образует творческую форму трудового процесса (либо сам процесс труда превращается в творчество).
Как нам представляется, противоречивая двойственность труда в коллективном производстве - ключ не только к генезису самого коллективного производства, но и товарного хозяйства. Это объясняется, прежде всего, тем, что коллективность - наиболее древняя форма социальной организации человечества. Свою родословную она ведет от первобытной общины, не знавшей, по крайней мере на первых порах, иной формы экономической связи.
Товарный "монизм" или хозяйственный дуализм?
Принято считать, что товарный обмен зарождается на границах первобытных общин в результате случайных контактов между ними и становится более или менее систематичным с развитием разделения труда и появлением частной собственности, приведших к разложению общинной организации. Убедительность этим положениям придают данные современной теории (современной в широком контексте существования экономической науки) и практики функционирования товарного хозяйства и их экстраполяция на отдаленное прошлое человечества. Применяемый здесь метод логической реконструкции недоступных для наблюдения процессов, уходящих вглубь тысячелетий, достаточно широко апробирован и подтвердил свою адекватность и эффективность.
Проблема, однако, в том, что указанные положения основаны на неявной и далеко не всегда осознаваемой исследователями предпосылке "товарного монизма". Т.е. предполагается, что товарный обмен возник на "чистом" экономическом пространстве (как уже отмечалось, натуральное хозяйство не рассматривается в экономической науке как специфическая форма обмена деятельностью).
Характерно, что предпосылка товарного "монизма" прослеживается не только в неоклассической экономической науке, но и в теории Маркса. Так, анализ товара в "Капитале" предполагает выяснение отношений между производителями, о которых можно сказать только то, что они как частные индивидуумы независимы друг от друга, производят разные продукты и желают совершить взаимный эквивалентный обмен этими продуктами. Подразумевает ли их независимость, что этим производителям ничего не было известно друг о друге до того, как они встретились на рынке; как, в таком случае, им удается создавать вещи, нужные друг другу; откуда вообще взялись эти умельцы? Этим вопросам, которые Маркс как бы выносит за скобки исследования, можно придать категориальную форму. Если продукт частного труда реально, экономически, становится потребительной стоимостью и стоимостью лишь в процессе обмена, если "труд частных индивидуумов... только в процессе обмена... оказывается всеобщим общественным трудом"[1 1], то отсюда следует, что сам процесс труда не имеет никакой общественно-экономической определенности, а в товар превращается некая "вещь в себе", о которой вообще ничего нельзя сказать. Едва ли можно безоговорочно принять подобную предпосылку[1 2].
Ставшие аксиомой и утвердившиеся в учебной литературе указанные выше причины возникновения товарного производства также не представляются бесспорными, поскольку и они основаны на принципе "товарного монизма".
1. "Случайные контакты" разных общин, не находящихся в общем метаколлективном пространстве, могут привести к чему угодно, только не к обмену продуктами. Для такого экономического контакта необходимы, по крайней мере, два условия: во-первых, опыт подобного обмена внутри самих общин и, во вторых, установление определенного уровня взаимопонимания (в широком социокультурном смысле) между общинами. Поэтому в вопросе о возникновении товарного обмена речь может идти, прежде всего, о процессах, протекающих внутри общины как формы совместного труда.
2. Разделение труда - действительно ключевое условие товарного обмена. Но, как известно, говорить о разделении труда можно только применительно к общественному (в данном случае - совместному) труду. При этом общественный труд по определению предполагает его разделение в том или ином виде, ибо общественный труд есть взаимодействие (разделение и обмен) индивидуальных работ. Следовательно, вопрос заключается не в том, является ли разделение труда причиной товарного обмена, а в том, каким образом и при каких условиях совместный труд порождает товарную форму.
3. Что же касается частной собственности, то сама категория собственности слишком сложна и многогранна, чтобы ее однозначно можно было квалифицировать как причину или следствие соответствующих экономических явлений.
Общинная форма коллективного производства представляет собой исторически и логически исходный пункт общеисторического хозяйственного прогресса. В терминах современной науки, - это организация, имеющая только внутренние трансакции и характеризующаяся узостью социальной связи, низким уровнем интенсивности общения и продуцирования инноваций. Но для антропогенеза эта форма коллективности имела огромное значение, т.к. предполагала достаточно быстрое усвоение индивидом сравнительно бедного набора продуктов общения, обновление которых протекало крайне медленно[1 3].
На основе анализа коллективного производства можно высказать некоторые предположения по поводу возникновения товарного хозяйства. Противоречивая двойственность труда проявляется в неравномерности освоения коллективного творческого потенциала отдельными членами общины и последующего расхождения индивидуального и коллективного интересов. Последнее и находит свое выражение в наличии центробежных частнохозяйственных тенденций, присущих общине. При этом частнохозяйственная дифференциация происходит на основе достижения критически высокого уровня эффективности внутренних трансакций (коллективного информационного обмена), который позволяет отдельным работникам абсорбировать наилучшие методы деятельности и образовывать самостоятельное хозяйство. Едва ли этот процесс сопровождался быстрым разрывом новой хозяйственной формы со сложившейся системой коллективных связей. Скорее всего, имел место достаточно длительный период, когда элементы товарного обмена (институты дарообмена, потлача и т.п.) существовали в коллективном экономическом пространстве, игравшем доминирующую роль. В этом смысле община была своеобразным инкубатором товарного хозяйства.
Детальный анализ экономической структуры общинного хозяйства выходит за пределы данной работы. Отметим лишь два, наиболее существенных на наш взгляд, момента. Во-первых, можно утверждать, что цивилизация застает дуалистичную организацию производства и обмена, которая сложилась еще в древней общине и сопровождает человечество на протяжении всей его последующей истории вплоть до настоящего времени и, надо полагать, - на обозримую перспективу. И подлинно научное понимание этих форм (коллективной и товарной связи) возможно только в контексте их взаимообусловленности и взаимной модификации. Во-вторых, в ходе исторического развития характер сосуществования товарной и коллективной форм связи менялся от доминирования коллективного производства к абсолютному преобладанию рыночного хозяйства. Современные же постиндустриальные тенденции демонстрируют развертывание глобального коллективного производства, в котором конкурентно-рыночным отношениям отводится уже вспомогательная, опосредствующая роль.


* Понятие трансакционных полей и их разновидностей было сформулировано и разработано автором в статье "К вопросу о генезисе информационной экономики" (Проблемы современной экономики, N2, 2002).
1 Иноземцев В.Л. Современное постиндустриальное общество: природа, противоречия, перспективы. - М., 2000. С.122.
2 См.: Метод политической экономии социализма / Под ред. В.Н. Черковца, А.А. Сергеева. М., 1980. С.250; Экономический строй социализма. T.I / Редкол.: Е.К. Ка-пустин и др. М., 1984. С.429; Проблемы развития политической экономии и совершенствования ее преподавания: Научно-методическое пособие для преподавателей политической экономии / Под ред. Н.А. Цаголова. М., 1985. С.190.
3 Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т.I. М., 1978. С.516-517.
4 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т.23. С.498.
5 Маршалл А. Принципы экономической науки, т.1. М., 1993. С.352.
6 Иноземцев В.Л. Современное постиндустриальное общество: природа, противоречия, перспективы. - М., 2000. С.122.
7 Из рукописи Б.И. Шенкмана "Духовное производство и его своеобразие" // Вопросы философии. 1966. N 12. С.114.
8 Цит. по: Монсон П. Современная западная социология: теория, традиции, перспективы / Пер. с швед. - СПб., 1992. - С.338.
9 Шаститко А. Модели рационального экономического поведения человека // Вопросы экономики. - 1998. - N5. - С.55.
10 См.: Маркс К. Капитал. Т.I. - М., 1978. - С.337-340.
11 Маркс К. К критике политической экономии / Маркс К., Энгельс Ф. - Соч. - 2-е изд. - Т.13. - С.32.
12 Новейший пример "товарного монизма" - теория Р. Коуза. Исследуя проблему происхождения фирмы на основе анализа трансакционных издержек, Коуз предполагает существование в прошлом некоего (гипотетического) "совершенно децентрализованного" состояния экономики, в котором фирмы отсутствуют, а общественное производство ведется только отдельными, экономически обособленными индивидами на основе контрактов (Коуз Р. Фирма, рынок и право: Пер. с англ. Телекс. Нью-Йорк, 1991. - С.8). Насколько реалистично подобное предположение, - судить самому автору. Отметим только, что такое состояние экономики предполагает полное отсутствие внутренних трансакций и, следовательно, - невозможность объяснить возникновение фирмы на основе сопоставления внутренних и внешних трансакционных издержек.
13 П.И. Борисковский так описывает результаты раскопок жилища синантропа на территории Китая, возраст которого датируется 300 тыс. лет. Синантропы жили в большой пещере, которую они занимали десятки или даже сотни тысячелетий, о чем свидетельствуют отложения мощностью до 50 м. "В отложениях найдено много приготовленных к использованию синантропами грубых каменных орудий. Обращает на себя внимание то, что орудия, найденные в основании толщи, не отличаются от орудий, найденных в ее самых верхних слоях. Это свидетельствует... о том, что у древнейших людей орудия и техника их изготовления изменялись на протяжении десятков и даже сотен тысячелетий (курсив наш - Н.В.) настолько медленно, что современные научные методы не позволяют отметить эти изменения" (Борисковский П.И. Древнейшее прошлое человечества. Л., 1979. - С.40).

Вернуться к содержанию номера

Copyright © Проблемы современной экономики 2002 - 2021
ISSN 1818-3395 - печатная версия, ISSN 1818-3409 - электронная (онлайновая) версия