|
| | | | Проблемы современной экономики, N 3 (87), 2023 | | | | СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ЕВРАЗИЙСКОГО СОТРУДНИЧЕСТВА | | | |
| | Понамарева А. М.
старший научный сотрудник сектора международных организаций
и глобального политического регулирования
Национального исследовательского института мировой экономики
и международных отношений им. Е.М. Примакова
Российской академии наук (ИМЭМО РАН) (г. Москва),
кандидат социологических наук
| | | | Прослеживая трансформацию исторической политики Украины с «оранжевой революции» и до настоящего времени, автор на примере этой некогда богатейшей республики СССР раскрывает причины и сопутствующие риски проникновения элементов национал-популизма в мемориальное законодательство. Теоретическую рамку исследования задают работы Э. Лаклау, рассматривавшего популизм не в качестве искажения демократии, но как способ конструирования политического. Источниковая база представлена законодательными актами, материалами периодической печати, мемуарами, материалами официальных институтов, отвечающих за реализацию исторической политики на Украине. В заключение приводится вывод о большей уязвимости сектора мемориального законодательства перед «бациллой» национал-популизма в условиях общественного кризиса, обусловленной тем, что «законы памяти» действуют преимущественно на уровне политического символизма, а не рационального дискурса. | | Ключевые слова: национал-популизм, историческая память, мемориальное законодательство, идентичность, Украина, Э. Лаклау, коммеморация | | УДК 349 Стр: 42 - 48 |
В 1980-е годы, с уходом поколения очевидцев тяжелейших преступлений и катастроф XX века, когда воспоминания реальных свидетелей тех событий оказались под угрозой исчезновения, евроатлантическое сообщество столкнулось с необходимостью выработки «культурных форм памяти о прошлом» [1, С. 11–12]. При этом общим положением исследований второй волны memory studies стал взгляд на прошлое, как на предмет, зависящий от его восприятия, а также репрезентации в настоящем и одновременно – значимый ресурс «мягкой силы». Кризис больших метанарративов конца XX века обернулся торжеством «локальной логики» и партикуляристских идентичностей. Этногруппы заменили социальные классы в качестве основных действующих акторов истории.
Подъем интереса к исторической проблематике в Европе «восьмидесятых» выразился в попытках сформировать космополитическую культуру памяти, в центре которой стояло бы осмысление трагедии Холокоста сквозь призму национальной самокритики и солидаризации вокруг тезиса «Никогда больше!». Как отмечает Патрик Хаттон, к концу двадцатого столетия политика памяти приобрела черты идеологии, реструктурировав уровень морального долженствования и сделав основой новой «моральной экономики» «долг помнить» [31].
Однако ответ на вопрос «что именно помнить?», вопреки ожиданиям, оказался далек от общепринятой идеологической константы.
С развитием кризисных явлений в Европейском союзе (ЕС), обусловленных как внешними вызовами, так и сложностью удержания общего видения maison commune européenne по мере расширения данного объединения на восток, на смену космополитическому проекту памяти пришла совокупность конкурирующих националистических исторических нарративов. Ярким маркером смены акцентов в разговоре о прошлом стали успешные попытки «младоевропейцев» оправдать своих коллаборационистов периода Второй мировой войны как «борцов с советским тоталитаризмом». Противостояние «Европы Гулага» и «Европы Холокоста» нашло отражение в принятии Парламентской Ассамблеей Совета Европы (ПАСЭ) резолюции № 1481 «О необходимости осуждения международным сообществом преступлений тоталитарных коммунистических режимов» [23] и Парламентской ассамблеей ОБСЕ резолюции «О воссоединении разделенной Европы: Поощрение прав человека и гражданских свобод в регионе ОБСЕ в XXI веке» [4]. Вышеуказанные документы на международном уровне обеспечили правовую основу развития нарратива о столкновении «двух тоталитаризмов» в ходе Второй мировой войны, фактически, возложив на СССР и Германию равную ответственность за ее начало.
Информационное пространство уже стало одной из важнейших арен глобального противоборства, и на этом фоне, в рамках современной политической повестки все большее значение приобретает как политика памяти, так и политика борьбы за идентичность [14, С. 93]
Общее усиление «стратегической нестабильности» в XXI в., накопление целого ряда дисфункций в таких наднациональных институтах как ЕС, разрушение обратных связей между властью и обществом способствовали появлению спроса на обращение к населению «поверх голов» привилегированных слов, т.е. создали почву для возвращения популизма в политику. Переход от примиряющей риторики к войнам памяти разворачивался на фоне общемирового роста активности популистских сил.
Национал-популисты умело использовали и продолжают использовать историю в качестве языка обсуждения общественных проблем. В ситуациях же, которые предполагают столкновение с «неудобным прошлым» собственных стран, проблема решается за счет подключения механизмов самовиктимизации и переноса ответственности на значимого враждебного «Другого». Эффективным и простым инструментом реализации этой стратегии становится издание т.н. мемориальных законов, т.е. «нормативно-правовых актов, регулирующих формы и способы использования и репрезентации в публичном пространстве памятных событий прошлого, выступающих частью конструирования национального нарратива памяти со стандартным набором исторических мифов о героях и жертвах, сакральных символах и памятных местах» [10, С. 28]. Развивая концепцию Николая Копосова, констатировавшего, что «манипулятивное использование исторической памяти стало твердой валютой популистской риторики во всем мире» [32, P. 272], в рамках настоящей статьи мы на примере Украины, на территории которой разворачивается один из наиболее кровопролитных конфликтов в послевоенной Европе, покажем механизм осуществления право-популистского захвата мемориального законодательства в интересах национальной мобилизации.
Связка «популизм – память»: теоретическое обоснование
При исключительном обилии работ как зарубежных, так и отечественных авторов, посвященных теме популизма, общего универсального подхода к интерпретации данного социально-политического феномена выработано не было. В описании его специфических черт отдельные исследователи выделяли формат обращения с историей, констатируя, что «популизм – это конструирование и использование прошлого» [30, P. 394], однако, в целом, к анализу видения исторической политики национал-популистами мало кто обращался. Между тем, поскольку апелляция к «народу» входит в реестр обязательных приемов популистов, проблематика исторической памяти обладает для последних исключительной важностью, ведь чувство принадлежности к национальному сообществу создается (в числе прочего) через разделяемые коллективные представления о прошлом.
С нашей точки зрения, задаче раскрытия связки «популизм – память» наиболее релевантна концепция аргентинского политолога Эрнесто Лаклау, поместившего популизм в контекст теории дискурса [13]. В основе построений Лаклау, не разграничивавшего правый и левый популизм, лежит идея о продуктивности рассмотрения популизма, как внутренней логики политического процесса. Ключевой его тезис сводится к тому, что популизм, не будучи содержанием какой-либо идеологии или практики, проявляется в качестве способа артикуляции этого содержания, который выражается преимущественно в структурных изменениях форм представления [19, С. 27].
Применительно к исторической политике властных структур популистские тенденции проявляются в экспоненциальном росте количества «законов памяти» и соответствующих институциональных образований, призванных объединить сообщество вокруг упрощенного, но отвечающего текущим политическим задачам исторического нарратива, значимым элементом которого выступает антитеза «хорошие мы – плохие они».
Дополнить концепцию, предложенную Э. Лаклау, пониманием того, как популизм конструирует образ врага позволяет обращение к трудам словенского культуролога Славоя Жижека. В работе «Против популистского искушения» он описывает имманентный популистской риторике синдром экстернализации врага или его материализации в определенную онтологическую сущность, уничтожение которой восстановило бы баланс и справедливость в обществе [35]. Подчеркивается, что фокус внимания популистов сосредотачивается не на структурных изъянах системы, а на определенных элементах не способных должным образом исполнить свое предназначение [19, С. 29]. Это соответствует определению «фетишистской идеологии», в рамках которой обнаруженные недочеты не приписываются системе в целом, а соотносятся с определенной группой людей, якобы ответственных за все трудности, с которыми сталкивается общество. Конструируемый враг является «псевдоконкретным», абстрактной фигурой, которая возникает вследствие аккумуляции неудовлетворенных социальных требований народа.
Популизм не обязательно соотносится с оппозиционностью: он также проявляется в деятельности исполнительных и законодательных органов власти. Вслед за Н.А. Барановым мы можем определить его как «политическую деятельность, основанную на манипулировании популярными в народе ценностями и ожиданиями», рассчитанную на народные массы. Триггером появления популизма внутри властных органов Н.А. Баранов, подобно Э. Лаклау, полагает накопление неудовлетворенных потребностей различных общественных групп, ведущее к социальной и политической напряженности [2]. В подобной ситуации возрастает общественный запрос на националистическую риторику, мифы о славных предках, а также исторически обоснованные описания экзистенциальных внешних врагов. Наилучшим образом этот тезис иллюстрирует пример восточноевропейских стран периода «демократического транзита», где популисты получили поддержку, транслируя идеи национального самоопределения и возрождения «прерванной» государственности [3]. По этому же пути, в конечном итоге, пошла Украина – «расколотое» в силу исторических условий формирования общество – двойственная идентичность которого наглядно проявилась в условиях возрастания накала борьбы более крупных мировых игроков, превративших территорию претендовавшего на суверенность государства в пространство реализации своих национальных интересов. Причем, национальные интересы в данном случае следует рассматривать как равнодействующую усредненную медиану между интересами различных социальных групп.
Исторические плоды «оранжевой революции»
С 2004 г. динамика исторической политики украинских властей определялась противостоянием сторонников евразийской интеграции, продвигающих советско-российский нарратив общей победы над фашизмом, и украинских национал-либералов, в угаре отвержения коммунистического наследия реабилитирующих известных пособников нацизма как «борцов за независимость Украины». Пришедший к власти по итогам «оранжевой революции» Виктор Ющенко отошел от многовекторного подхода Леонида Кучмы, попытавшись представить проевропейский выбор в качестве безальтернативного. Декларируемое им стремление добиться вступления Украины в НАТО и ЕС вписывалось в националистический дискурс западной Украины, но не отвечало видению жителей юго-востока страны, традиционно ориентированного на Россию. Сохранявшийся на протяжении десятилетий ценностный разлом украинского общества становился все более явным и начинал приобретать институционально-правовое оформление в том числе в сфере исторической политики.
В период правления Ющенко окончательной политической инструментализации подверглась тема голода тридцатых годов XX века [9]. Голод упоминался и в инаугурационной речи президента в январе 2005 г., и в ходе его первых визитов в Европарламент, и на совместном заседании палат Конгресса США. Был издан специальный коммеморативный указ – «О дополнительных мероприятиях по увековечению памяти жертв политических репрессий и голодоморов в Украине» [24]. Президент дал указание правительству создать Институт национальной памяти, а также инициировал государственную кампанию, посвященную 75-летней годовщине голода. МИДу Украины было поручено активизировать работу «по признанию международным сообществом Голодомора 1932–1933 годов в Украине как геноцида Украинского народа одной из наибольших трагедий в истории человечества» [25]. С 2005 г. в память жертв геноцида и политических репрессий в Киеве ежегодно проводится акция «Зажги свечу». Как отмечает Г.В. Касьянов история голода, преподносившаяся в таком ключе, была призвана напомнить украинцам о негативном влиянии внешних сил и одновременно содействовать стабилизации «комплекса жертвы, которая постоянно страдала (и продолжает страдать) от этих самых внешних сил» [8, С. 266]. Неслучайно на официальном сайте Музея Голодомора в Киеве, было указано: «Важной задачей Музея Голодомора является напоминание об украинской идентичности, которую пытались заменить советской» [16].
Попытка Ющенко криминализировать отрицание Голодомора как геноцида украинского народа, установив ложное символическое соответствие между событиями того времени и Холокостом, увенчалась частичным успехом в ноябре 2006 г. Частичным, поскольку уголовные санкции за оспаривание продвигаемого властными структурами видения истории так и не были введены.
Развертывая масштабную кампанию популяризации памяти о Голодоморе как мифе происхождения независимой Украины, Ющенко рассчитывал получить поддержку русскоязычного востока страны (в большей степени пострадавшего от голода 1932-1933 гг.) и одобрение международного сообщества. Не сумев, однако, преодолеть такими средствами ностальгию по СССР и сформировать общенациональный консенсус в политике памяти, он солидаризировался с западноукраинскими радикальными националистами в продвижении культов Степана Бандеры и Романа Шухевича.
При Ющенко частью официального исторического дискурса стал не только нарратив Холокоста (что как раз логично в контексте стремления властей продемонстрировать европейский характер украинской идентичности), но также утвердились сюжеты, связанные с обелением Украинской повстанческой армии (УПА), депортацией крымских татар. На юбилейных торжествах в Киеве в 2005 г., выступая перед ветеранами Великой Отечественной войны, Ющенко заявил: «Прошло 60 лет после Великой Победы. В своих сердцах мы простили немцев, японцев, поляков. Мы простили всех, кто, возможно, был по другую сторону окопа. Мы не успели простить только самих себя. Ветераны Великой Отечественной войны, к сожалению, пока не подали руку ветеранам Повстанческой Армии» [29]. На протяжении всего своего президентского срока он продвигал идею, что ОУН-УПА, якобы стоявшие у истоков современной украинской государственности, оказались зажаты двумя тоталитарными системами – Третьим Рейхом и СССР – и были вынуждены бороться за независимость.
Важным элементом риторики Ющенко стала гипотеза принципиальной разделенности украинской и российской истории. Отталкиваясь от этого тезиса, он обосновывал претензии Украины на великое европейское будущее стоящим за ее спиной европейским наследием [28] При третьем президенте Украины в плеяду официальных национальных героев Украины вошли Степан Бандера, Симон Петлюра и Иван Мазепа, которые признавались героями лишь националистической прослойкой общества западной части страны.
Правление Януковича: последствия политики laissez-faire в отношении национал-популистов
После политического кризиса в 2006 г., в результате парламентских выборов и перехода должности премьер-министра страны к оппозиционно настроенному Виктору Януковичу, возможности Ющенко и его сторонников проводить проевропейскую политику были ограничены. Президентские выборы 2010 г. еще более наглядно продемонстрировали поляризацию украинского общества: в юго-восточных областях страны победил т.н. пророссийский кандидат Янукович, в то время как более близкая к политическим взглядам Ющенко Юлия Тимошенко заняла первые места в голосовании северо-западных областей. Янукович в чем-то продолжил линию Кучмы, расписавшись в стремлении превратить Украину в связующее звено между Западом и Востоком, Европой и постсоветским пространством [27].
Он во-многом дезавуировал решения Ющенко, затрагивавшие вопросы исторической памяти. В 2010 г. на заседании Совета Европы Янукович заявил, что отрицает не сам голодомор, но его трактовку голодомора как геноцида исключительно украинского народа [11]. В основу концепта национальной идентичности при Януковиче были положены: история Великой Победы в Великой Отечественной войне (1941-1945), военно-технические и научные достижения советской Украины, факт того, что Украина «вошла в список десяти наиболее развитых стран и была приглашена стать одним из государств-учредителей ООН за ее вклад в разгром фашизма» [33]. Янукович, как и Кучма, предпочитал игнорировать получившие популярность при Ющенко темы, связанные с деятельностью ОУН-УПА, чем успешно пользовались его политические оппоненты.
К концу периода президентства Януковича напряженность между группами-носителями противоположных трактовок прошлого возросла, не в последнюю очередь из-за того, что националистический нарратив, по сути, был «отпущен в свободное плавание» и никак не регулировался властями.
Борьба за законы памяти на Украине достигла пика накануне и после президентских выборов 2010 г. Большинство новых законодательных инициатив исходило от группы пророссийских политиков, многие из которых сотрудничали с Борисом Шпигелем и поддерживали его проект «Мир без нацизма». Первый проект закона о памяти был предложен Вадимом Колесниченко, народным депутатом от Партии регионов. 15 января 2009 г. он внес в Верховную Раду Украины проект закона «О запрещении реабилитации и героизации фашистских коллаборационистов 1933-1945 гг.» № 3618 [5]. В список «коллаборационистов» были включены: Организации украинских националистов (ОУН), Украинская повстанческая армия (УПА), Украинская повстанческая армия «Полесская Сечь» (УПА «Полесская Сечь» Тараса Бульбы-Боровца), Украинская народно-революционная армия, Украинский главный освободительный совет (УГОС), батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» в составе вермахта, 14 Гренадерская дивизия ВАФФЕН-СС «Галычина», Украинская национальная армия, Украинское освободительное войско и т.п. Предусматривалось установление ответственности за реабилитацию, героизацию и пропаганду фашистских коллаборационистов в виде лишения свободы на срок от пяти лет до пожизненного заключения.
Однако только в январе 2014 г. парламент Украины внес в уголовный кодекс страны изменения, предусматривающие ответственность за публичное отрицание или оправдание преступлений фашизма. Диапазон карательных мер варьировался от крупного штрафа до ограничения или лишения свободы сроком до двух лет [22]. Проблема в том, что этот акт вошел в пакет «диктаторских законов», принятых Верховной Радой Украины (тогда еще контролировавшейся «Партией регионов») 16 января 2014 г. с откровенным нарушением процедуры. Разработанный лидером украинских коммунистов Петром Симоненко, он, в отличие от других «законов о диктатуре», которые были объявлены недействительными сразу спустя несколько дней после их принятия, оставался в силе (хотя и не был реализован) до апреля 2015 г., когда новое украинское правительство приняло четыре закона о декоммунизации, имевшие прямое отношение к исторической памяти.
Переломная зима 2013–2014 гг.
Зима 2013-2014 гг. оказалась для Украины переломной во всех отношениях. В результате государственного переворота к власти пришло проевропейское националистическое правительство Петра Порошенко. На волне эйфории от победы революции многие регионы, прежде считавшиеся носителями советской идентичности, поверили в националистические идеи и лозунги. Однако, Донбасс и Крым отвергли их в радикальной форме. В марте 2014 г. Украина потеряла контроль над Крымом, в апреле 2014 г. начались военные действия на территории Донбасса, образовались Донецкая и Луганская Народные Республики, развернулся затяжной военный конфликт.
Т.н. антитеррористическая операция, инициированная официальным Киевом для подавления гражданских протестов в ДНР и ЛНР, не дала искомого результата. Стремление получить дополнительное время для перегруппировки сил и наращивания военного потенциала достаточного для «окончательного решения» вопроса преимущественно русскоязычных Крыма, ДНР и ЛНР склонило украинские власти к имитации переговорного процесса. Так на десятилетия в политическом обиходе утвердилось словосочетание «Минские соглашения», означавшее пакет документов, принятый в 2014-2015 годах для урегулирования ситуации на юго-востоке Украины. И что характерно – несмотря на отсутствие в Минских соглашениях российских обязательств, именно Россию западные эксперты и политики критиковали за неисполнение данных договоренностей, вопреки всем фактам выставляя ее в качестве одной из сторон «Минска-I» и «Минска-II» [21, 20]. О наличии в самом тексте «Минска-II» положений, изначально способных затормозить весь процесс мирного урегулирования на Донбассе, подробно писал эксперт ИНИОН РАН Ю.В. Никуличев [18], однако, гораздо более важен ответ на вопрос – у всех ли участников договоренностей была политическая воля к их исполнению?
Сегодня этот ответ столь же очевиден, сколь и горек. И принципиально значимо, что в отсутствии такой политической воли расписались сами украинские власти и поддерживавшие их западные партнеры. В дальнейшем, когда снизится влияние аберрации близости и будет дана более объективная оценка имевшим место событиям, собственные, сохранившиеся на пленке «признательные показания» не получится выдать за российскую пропаганду.
В данном контексте, заслуживает упоминания документальный фильм американского режиссера Нормы Перси с симптоматичным названием «Putin vs the West» («Путин против Запада»), снятый ею для компании BBC (2023). Ведь именно в этом «эпическом» произведении кинематографа Петр Порошенко с обескураживающей откровенностью заявляет: «Знаете, в чем состоит успех Минских соглашений, несмотря на то что Россия не выполнила ни один из их пунктов? Этот документ дал Украине восемь лет для строительства армии, экономики и глобальной проукраинской антипутинской коалиции» [17].
Ранее, 7 декабря 2022 г. в интервью газете Die Zeit канцлер Германии Ангела Меркель (2005–2021) четко проговорила: «Минское соглашение 2014 года было попыткой дать Украине время. Она также использовала это время, чтобы стать сильнее, как можно видеть сегодня. Украина 2014–2015 годов – это не современная Украина» [17]. Тогда же слова Меркель подтвердил президент Франции Франсуа Олланд, констатировавший в интервью The Kyiv Independent: «Минские соглашения на время остановили наступление русских» [17].
Таким образом, всячески подчеркивая безальтернативность Минских договоренностей для урегулирования кризиса на Донбассе, на протяжении почти восьми лет их непосредственные участники на практике – упражнялись в словесной эквилибристике пока решались задачи реформирования ВСУ и переформатирования сознания украинского общества.
Глава Украинского института анализа и менеджмента политики Руслан Бортник заявил, что после Евромайдана и потери не менее 7% территорий украинская политическая нация стала формироваться на антироссийской базе, «на основании донбасского и крымского комплекса трагедий» [15]. Привычный уже внутриполитический фрейм «Украина – анти-Россия» оформился в систему взглядов и подходов, фундаментом которых стали представления о «внешней угрозе» и «российской агрессии». По мнению политолога Олега Игнатова, национализм, утвердившийся на Украине после 2014 г., был выбором элиты, а не большинства жителей страны. Власти видели в национализме способ «пережить травму потери Крыма», стабилизировать внутриполитическую ситуацию и сохранить самих себя [7]. Однако по прошествии времени, в том числе и за счет работы инфраструктуры памяти, антироссийский – и шире – антиевразийский выбор – стали частью гражданской идентичности населения, оставшейся от советской Украины территории.
Если Ющенко преимущественно игнорировал советский нарратив, то Порошенко прилагал все усилия для того, чтобы его ликвидировать. Еще в начале Евромайдана был запущен процесс декоммунизации. Причем ликвидация советского идеологического наследия осуществлялась не столько через люстрацию, как в странах Восточной Европы, сколько через изменение топонимики и формирование государственной политики в отношении исторической памяти.
Ярким аккордом в процессе ликвидации советского нарратива стала отмена празднования Дня защитника Отечества 23 февраля и введение Дня защитников Украины, который совпадает с Днем украинского казачества и датой создания Украинской повстанческой армии в 1942 г.
Фактически было нивелировано празднование Дня Победы 9 мая, вместо него введен День памяти и примирения в честь всех жертв Второй мировой войны, который отмечается 8 мая. Праздник 9 мая был переименован в День Победы над нацизмом во Второй мировой войне.
Что же касается голода 1932-1933, то Порошенко продолжил продвигать его трактовку как голодомора и геноцида украинцев.
Отметим, что летом 2017 г. на Украине начал действовать запрет на ношение георгиевской (гвардейской) ленты, ставшей для многих постсоветских стран символом победы над нацистской Германией.
Президенство Порошенко было связано с переходом на жесткий проевропейский курс, основанный на националистическом нарративе. Во-многом подход пятого президента Украины сопоставим с видением Ющенко, но если последний встречал активное противодействие со стороны оппозиции, то Порошенко – нет, поскольку оппозиции как таковой не осталось. Коммунистическая партия была запрещена, «Партия регионов» распалась. Активного противодействия со стороны общества тоже не было – во-первых, значительная часть людей, обладавших советской идентичностью, оказалась на неподконтрольных Украине территориях и больше не могла влиять на происходившие в государстве процессы. Во-вторых, те носители советской идентичности, которые все еще проживали в Украине, не имели возможности противиться насаждаемому националистическому нарративу. Оппозиционеры, оставшиеся на Украине после событий 2014 г. уже не были консолидированы и не обладали достаточным политическим влиянием.
Неоправданные надежды
Усталость от затяжного конфликта с весьма туманными перспективами разрешения отразилась на электоральном поведении населения Украины: консенсусной и для восточной, и для западной части страны на президентских выборах 2019 г. оказалась фигура Владимира Зеленского. Получивший свыше 70% голосов во втором туре, Зеленский выходил на политическую авансцену в образе «голубя мира». Как ехидно комментировали этот успех отдельные политологи, миллионы украинцев, похоже, выбрали не актера Зеленского, а сыгранного им же персонажа – Василия Голобородько из популярного сериала «Слуга народа» – простого учителя, в одночасье ставшего президентом и пересажавшего всех казнокрадов. Во втором туре Порошенко победил только во Львовской области и части Ивано-Франковской области, остальные регионы были едины в своих предпочтениях. Кампания Зеленского, выстроенная на популистских заявлениях, с широким применением цифровых технологий и понятным – с учетом интегрированности шестого президента в сферу культуры – акцентом на идентичности оказалась чрезвычайно успешной.
На начальном этапе активно эксплуатировалась тема братства народов. Первое новогоднее обращение Зеленского в роли президента звучало торжественно и многообещающе. Он предложил каждому украинцу задаться вопросом: «кто я?». «В паспорте «нет строки «патриот», «малорос», «ватник» или «бандеровец». – провозглашал Зеленский. – Там написано «гражданин Украины» … Мы с вами очень разные. Так кто же мы? И как же нам, таким разным, дальше жить вместе? Кто-то убедил нас, что наши различия имеют значение. Но разве мало того, что нас объединяет? … В нашей истории немало эпизодов, которые нас объединяют. Но мы научились быть единой страной эпизодически. В новом году нам нужно быть единой страной каждый день. Это должно стать нашей национальной идеей. Научиться жить вместе ради будущего своей страны… Давайте помнить, что любить Украину – значит любить всех украинцев, в каком бы уголке они не родились» [6]. Избегая темы различия исторической памяти и политических взглядов, президент акцентировал внимание на бытовых вещах, общих для всех людей в целом: «мы одинаково улыбаемся, когда едем по ровной дороге, одинаково радуемся рождению первенца, мы счастливы, когда влюблены» [6]. Таким образом лейтмотивом этого посыла был призыв к национальному единству и формированию национальной идентичности на базе украинского гражданства и общих ценностей.
После увольнения с поста директора Украинского института национальной памяти одиозного Владимира Вятровича многие всерьез поверили в изменение исторической политики на Украине. Однако эти надежды не оправдались.
Столкнувшись с угрозой утраты поддержки пусть не преобладающей в численном отношении, но наиболее мобилизованной националистически ориентированной части электората Зеленский повернул в русло национал-популизма, идущего в паре с русофобской риторикой. Один за другим последовали публичные обвинения СССР в развязывании Второй мировой войны и провоцировании Холокоста. Красной армии Зеленский отказал в праве считаться освободительницей узников Освенцима, приписав это достижение исключительно 1-му Украинскому фронту (в частях которого, по его мнению, служили исключительно украинцы). Был введен ряд законов, полностью запретивших использование русского языка в официальной и публичной сферах, а также в образовании. Началось преследование граждан Украины с использованием неконституционной процедуры внутренних «санкций». На фоне обострения отношений с официальной Москвой это дало свои результаты – обвалившийся в конце 2020 г. рейтинг президента начал расти, а поддержка партий, выступающих за мир, напротив, падать.
В начале 2021 г. на Украине была заблокирована работа любых независимых СМИ. Информационное поле Украины оказалось безальтернативно заполнено довольно прямолинейной пропагандой, касавшейся как проблем современности, так и вопросов исторической памяти – об «украинскости» древнерусских князей и «азиатскости» русских.
В отличии от своих склонных к национал-популизму предшественников, отсчитывавших начало украинской государственности с создания ОУП-УПА, Зеленский пошел дальше и выдвинул концепцию «Киевская Русь – Украина», предполагающую неразрывную связь существовавшей тысячелетие назад Руси и современной Украины [26].
Начало специальной военной операции России на Украине и последующее включение в состав России новых территорий – Донецкой и Луганской народных республик, Запорожской и Херсонской областей – на среднесрочную перспективу стало «точкой невозврата» в диалоге Москвы и Киева. Противостояние, разворачивающееся во всех измерениях, в том числе информационном; в условиях, когда бенефициарами конфликта оказываются внерегиональные державы, готовые подлить масла в огонь братоубийственной войны ради реализации собственных национальных интересов, становится идеальной питательной средой национал-популистов по обе стороны фронта. И отстроенная за годы независимости Украины институционально-правовая структура поддержания антагонистического по отношению к российскому историческому нарративу режима памяти вносит свой немалый вклад в сохранение этого противостояния.
Неутешительные выводы
Скатывание исторической политики властных структур Украины в русло национал-популизма отражало негативную динамику отношений Москвы и Киева. К сожалению, несмотря на исключительную экономическую и геополитическую важность Украины, системной работы по удержанию ее в пространстве российского влияния Москва не проводила. Как справедливо отмечает профессор М.И. Кротов, из содержания Беловежских соглашений, на т.н. неисполнение которых так любят ссылаться наши западные партнеры, в действительности, напрямую следовало, что ликвидация СССР и получение независимости бывшими республиками увязывались «с созданием Содружества Независимых Государств как межгосударственного объединения, образующего общее социально-экономическое пространство, общее военно-стратегическое пространство под объединенным командованием, проводящего скоординированную внешнюю политику и защищающего этнические, культурные, языковые и т. п. права национальных меньшинств» [12, C. 25]. Однако Украина, получив независимость, не подписала Устав СНГ даже в его ослабленной, не предполагающей столь тесную интеграцию версии. Россия же, в свою очередь, недооценила потенциал полноценных многосторонних форматов и пошла по пути наименьшего сопротивления, согласившись с транслируемой украинскими элитами идеей о приоритетности двусторонних отношений. При этом нечлену СНГ был предоставлен ряд преимуществ Содружества (зона свободной торговли, безвизовый режим и т. д.) [12, C. 26].
Оправданный сиюминутными тактическими соображениями, но стратегически неверный выбор модальности взаимодействия с Украиной оставил широчайшее пространство маневра для США и их союзников, последовательно торпедировавших все интеграционные проекты с российским участием на постсоветском пространстве. Пренебрежение национальными интересами в угоду интересам отдельных, обладающих необходимыми инструментами политического лоббизма бизнес-групп, привело к тому, что Москва фактически «проспала» начало развертывания на базе антироссийской экономической интеграции военную интеграцию ряда стран СНГ с НАТО.
По мере углубления кризиса на юго-востоке и перехода его в полноценную гражданскую войну одним из приоритетов украинского руководства стала дерусификация соответствующих областей страны с целью создания своеобразного антирусского «санитарного кордона». Переговоры по Минским соглашениям оказались камуфляжем для подготовки официального Киева к силовому решению проблемы распада и расползания страны, во-многом обусловленных попытками элит избрать националистический путь государственного строительства.
27 февраля 2022 г., выступая перед депутатами бундестага, федеральный канцлер Германии Олаф Шольц заявил: «Нападение ознаменовало для нас наступление новой эпохи… Мир больше никогда не будет прежним». «Нападением» была названа инициированная Россией специальная военная операция (СВО) на Украине, с начала которой канцлер констатировал наступление «поворотного момента в истории» [34].
Но именно сознательное невыполнение Минских соглашений другими странами-участниками, подписавшими документ, явилось предтечей СВО. При этом СВО не обозначило новый поворот, а стало катализатором процессов, зревших уже давно. Попытки подрыва нормативно-правовой базы Ялтинского порядка, т.е. законов, установленных державами-победительницами во Второй мировой войне, с позиции исторического ревизионизма десятилетиями увеличивали энтропию в области международных отношений, внося свой вклад в ослабление международных институтов, сформировавшихся в его рамках.
Упрощенное, черно-белое видение мира, транслируемое национал-популистами, лояльность общества к которым возрастает в периоды борьбы с внешним врагом, нашло отражение и в мемориальных законах. Причем, что характерно, в области исторической политики национал-популисты противоборствующих лагерей используют одни и те же стратегии: продвигаемые ими нарративы поддерживают локальную, отвечающую современной политической конъюнктуре версию истории, а не транснациональную память жертв. Так, применительно к дискурсу Великой Отечественной войны украинские национал-популисты представили себя жертвами и нацизма, и коммунизма, сознательно приуменьшив наследие антифашизма в своей стране. Т.е. мемориальные законы, которые по идее должны были бы способствовать защите универсальных ценностей, в современных условиях конфликтной трансформации миропорядка превратились в оружие национал-популизма.
Однако популизм, и здесь мы солидаризируемся с Лаклау, не следует воспринимать в качестве искажения демократии. Он воплощает собой политическую логику, в основе которой лежит разделение на «мы» и «они», имманентно присущее процессу конструирования национальной идентичности. Таким образом, некое постоянство оказывается присуще только структуре, предполагающей противопоставление «нас» «другим», а вот содержание этого противопоставления и, соответственно, потенциал его перерастания в противостояние могут варьироваться в каждом конкретном случае.
На примере Украины мы можем видеть неизбежность подобного превращения. В условиях неопределенности, кризиса разного рода проектов будущего власти пытаются обнаружить дополнительный источник легитимации своих действий в прошлом. С переходом коммуникативной памяти в культурную она становится более уязвимой для манипуляций. Мемориальные законы же действуют преимущественно на уровне политического символизма, а не рационального дискурса. Таким образом, они, по своей сути, оказываются в большей степени подвержены «бацилле» национал-популизма, апеллирующего к эмоциям, а не к осознанности. |
| |
|
|
