|
| | | | Проблемы современной экономики, N 2 (94), 2025 | | | | ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ РЕГИОНОВ И ОТРАСЛЕВЫХ КОМПЛЕКСОВ | | | |
| | Марков А. А.
старший преподаватель кафедры международных отношений и политологии,
аспирант Санкт-Петербургского государственного экономического университета
| | | | Рассматриваются некоторые актуальные проблемы регионального управления и стратегии развития с учетом реальных и потенциальных рисков и угроз социально-экономического характера. Основное внимание уделяется анализу влияния социально-экономических факторов, связанных с санкционной политикой, нехваткой квалифицированных трудовых кадров, отсутствием надлежащего финансирования, нелегальной миграцией, неэффективным управлением и пр. Статья предназначена для специалистов и студентов в области социологии, экономики, государственно-муниципального управления. | | Ключевые слова: региональное управление, социальный риск, экономический риск, трудовые ресурсы, миграция, стратификация, образование | | УДК 316.4 Стр: 152 - 154 |
Введение. Современная экономическая ситуация в России считается в целом стабильной, несмотря на серьезные последствия западной санкционной политики, сказавшиеся, прежде всего, на производственных и технологических процессах, на инфляционной рефлексии, но одновременно приведшая к активизации (дремавших при западном инвестировании и поглощении российских ресурсов и мощностей) национальных интеллектуальных и трудовых сил. Сложившаяся за последние годы некая социально-экономическая амбивалентность, очевидно постепенно преодолеваемая на федеральном уровне, тем не менее, на региональном уровне все еще остается актуальной проблемой, вызванной рядом причин, в том числе низкой способностью к эффективному изменению системы, уровней и технологий регионального управления.
Переориентация регионального стратегического развития на основе своей собственной управленческой когнитивности, имеющихся региональных сил и ресурсов без привычного ранее иностранного инвестирования, но пришедших вместе с этим проблем финансирования, трудовых резервов, мобилизации внутренних инициатив, позитивно влияющих на экономическую и социальную региональную политику. Одновременно это формирует естественные и искусственные риски экономического и социального управления. И если таковые риски вовремя не заметить, не анализировать с целью их преодоления, то они могут превратиться в реальные угрозы, противодействовать которым станет намного сложнее, затратнее, дольше. Разумеется, количество, разнообразие, перманентность таких рисков, имеющих как выраженную социальную, так и экономическую природу, свойственны всем регионам России. Поэтому в рамках данной статьи мы остановимся на анализе наиболее типичных и актуальных рисках регионального управления, определяющего стратегию его развития сегодня и завтра.
В последние годы действия российского государства не только в политическом, но и в социально-экономическом смыслах качественно изменили парадигмы отечественной эволюции. Одной из таковых стала перспектива развития регионов, что уже отмечают исследователи: «В рамках национальной экономики уход от сложившейся траектории развития целесообразно осуществлять на уровне регионов. Переход региона на новый путь возможен только через инновационную траекторию. Движение по ней предусматривает прохождение следующих трех этапов. 1. Возникновение новых отраслей промышленности в результате дополнения или перестройки уже существующих производств инновационными технологиями 2. Развитие созданных отраслей (path development), которое заключается в росте доходов предприятий. 3. Адаптация к инновационным процессам, открытость для технологических решений и внедрение инновации» [5, с. 19]. Разумеется, расширение региональных возможностей напрямую увязывается с их результативностью, в которой также учитываются имеющиеся и перспективные вызовы и риски. Представители Омского научного центра В.В. Карпов, А.Г. Бреусова, А,А. Кораблева определяют, что «опасности в региональной экономике присутствуют постоянно. И риск, как измеримая неопределенность со множеством исходов, для которой расчетным способом определяется вероятность наступления рискового события, проявляется в результате возникновения опасности. При соотнесении понятий риска и безопасности это означает, что безопасность региональной экономики проявляется в умении противостоять угрозам и управлять рисками, а не в полном отсутствии опасностей» [1].
Вариабельность различных мотиваторов регионального уровня, как внутренних, так и внешних, нарушение линейности между имеющимися компетенциями и приобретаемым новым опытом увеличивают неоднозначность выбранного пути, курса, программы и т.д. региональной эволюции с учетом утверждаемых или реализуемых программ и проектов регионального и федерального уровней. В связи с этим, теория риска не только получила свое дальнейшее теоретическое развитие, но также становится все более практически востребованной на уровне регионального управления.
В настоящее время среди различных факторов риска в региональном управлении и стратегии его развития мы выделяем наиболее, на наш взгляд, актуальные. Таковыми являются — миграционный и технологический.
Миграционный. Данный фактор относится не только к России, но и к Европе и США. Очевидно, что активная или пассивная эмиграция с постоянной или временной целью местожительства в экономически развитые государства или развитые регионы своей страны является данностью времени и определяется внутренней миграцией, внешней легальной и внешней нелегальной миграциями. И это практически всегда является социально-экономической проблемой. Например, так называемая интеллектуальная миграция из России на Запад в первые десятилетия ХХI века, особенно из экономически и научно-технически состоявшихся регионов (Северо-Западный, Западно-Сибирский, Центральный) привела к значительному оттоку специалистов высокой квалификации и ослаблению тем самым регионального развития. В целом такая «утечка умов», в том числе и безвозвратная, весьма негативно отразилась на интеллектуальном потенциале в самих регионах и на стране в целом. Однако в последнее десятилетие отток российской интеллектуальной элиты перестал быть актуальной проблемой вследствие решительных усилий государства по сохранению таковой на своей Родине. Куда привычнее, долговечнее и проблематичнее остается иной вид миграции — внутренней. Суть ее заключается в переселении активной (интеллектуальной, физически развитой, гендерной, возрастной и т.д.) части российского населения из своих регионов в крупные экономические и культурные центры (прежде всего, в Москву, Санкт-Петербург, Краснодар, Екатеринбург, Новосибирск) не просто с желанием найти для себя искомое материальное и культурное место функционирования, но и постоянное местожительство. Эта проблема, оставшаяся еще с советского периода, отразилась и в искусстве (кинофильм «Москва слезам не верит»), и в выражениях (например, «лимита»). Остается она и в наше время. Причины прежние — отсутствие квалифицированной, хорошо оплачиваемой работы в регионе, отсутствие досуга, духовной удовлетворенности и пр. При этом, это порождает проблему перенаселенности и для самих российских мегаполисов, прежде всего, Москвы и Санкт-Петербурга, чей потенциал или людской лимит востребованности исчерпан. Однако местные власти позитивно относятся к дальнейшим застройкам окраин этих городов, то ли следуя активной тенденции строительно-жилищного бизнеса, то ли по иным причинам. В итоге, формируются огромные анклавы (Москва — Южное Бутово, Кунцево, Митино, Жулебово..., Санкт-Петербург — Кудрово, Мурино, Шушары, Московская Славянка...), превратившиеся в своего рода «гетто» со своей субкультурой, девиантными правилами поведения, криминальными нравами, социальной неудовлетворенностью. А на границах этих мегаполисов (Московская и Ленинградская области) также активно строятся города-спутники, численность населения которых порой не уступает областным центрам России. Подобная внутренняя миграция создает социально-экономические риски, способные перерасти в соответствующие угрозы регионального управления, как для самих мегаполисов, так и для регионов, столкнувшихся с убылью активной части населения вследствие переезда в крупные федеральные центры. Но если для мегаполисов проблематика социального управления заключается в удовлетворении надежд и помыслов приезжих (надлежащее образование, приемлемая работа и зарплата, эстетическая и культурная удовлетворенность и пр.), то для регионов — это серьезная потеря трудовой силы, интеллектуального потенциала, наконец, — демографическая убыль, вследствие чего крайне ограничиваются реальные возможности и перспективы регионального стратегического и естественного развития. Пример: Сандовский и Молоковский районы Тверской области, обладающие богатыми сельхозугодиями, которые практически запущены, многие деревни ветшают, имеют значительную убыль активного населения, отбывшего в Москву или Санкт-Петербург.
Решение провинциальной проблемы, конечно же, заключается в создании таких надлежащих условий на местах, которые привлекали бы активное местное население и реализация этого зиждется на двух константах — социально и экономически значимых проектах и их достойного финансирования. Первая константа как раз является прерогативой региональных органов управления, определяющих проектную эффективность (от креативности до окупаемости) на своих просторах, вторая от — финансовых возможностей региона и поддержки федерального центра. Только так можно снизить уровень социально-экономического риска и говорить о стратегии развития региона.
Помимо внутренней миграции существует проблема внешней миграции — законной и незаконной. Некоторые ученые полагают: «В целом этносоциальная структура иммиграции из стран СНГ была благоприятной для России, позволяя ей компенсировать естественную убыль коренного населения и восполнить нехватку квалифицированных специалистов, что было особенно актуально для сельской местности. В странах СНГ из-за оттока русского и другого европейского населения, напротив, наблюдались процессы примитивизации и архаизации социальной структуры, в которой падала роль сегментов, связанных с научно-техническим развитием и современными отраслями промышленности» [2, с. 20]. Но при всем при этом очевидна и отрицательная сторона такой миграционной политики — «Незнание русского языка вело к увеличению этнокультурной дистанции между среднеазиатскими трудовыми мигрантами и коренным населением России. Сами мигранты компенсировали недостаточный уровень владения русским языком с помощью распространенных в их среде неформальных кланово-родственных или соседских связей. Благодаря им, мигранты находили работу и адаптировались к новым условиям жизни. По данным опросов, более половины мигрантов устраивались на работу через своих родственников и друзей, еще до приезда в Россию зная, где они будут работать. При этом, около двух третей трудовых мигрантов работали в неформальном секторе экономики, а официальную зарплату, с которой в бюджет уплачивались налоги, получали не более трети из них. В середине 2010-х гг. произошло ужесточение миграционной политики, связанное с массовыми антииммигрантскими беспорядками в московском районе Бирюлево (октябрь 2013 г.)» [3, с. 29].
Экономическая проблематика миграции заключается в притоке дешевой рабочей силы, качество труда которой в большинстве сомнительно. Мигранты способны также осваивать и захватывать едва ли не целые отрасли экономики, например, в торговле, логистике, конкурируя как с другими миграционными кланами, так и с коренным населением, что уже становится социальной проблемой.
Особенностью миграции, как легальной, так и нелегальной, является осознанная изолированность мигрантов от существующего жизненного уклада коренных наций. Такая проблема существует не только в России, но и в Европе и США (очевиден провал мультикультуралистской политики А. Меркель, приведший к появлению десятков миллионов мигрантов в странах Евросоюза, которые так и не ассимилировались). Мигранты организовываются в диаспоры, которые и становятся для них центрами всего — поиска жилья, работы, защиты и пр. И вот здесь возникают серьезные проблемы социального управления. Административные и правоохранительные региональные органы нередко устанавливают отношения с руководством диаспор в целях эффективности контроля и разрешения соответствующих конфликтов с социальными элементами таких диаспор. Постепенно ролевые функции глав диаспор повышаются как в их собственном понимании, так и в мнении самой диаспоры. Таким образом, де-факто возникает иллюзия или (что хуже) реальность вовлечения лидеров диаспор в управленческие процессы и даже в алгоритмы принятия решений. Тем самым как бы признается с обеих сторон легитимизация участия диаспоры в управлении, что повышает ее статус как внутри самой диаспоры, так и влияние на социально-экономическое функционирование региона. Это следует считать преднамеренным социальным риском, способным перерасти в соответствующую опасность и угрозу.
Подытоживая, мы можем утверждать, что миграционная проблема характеризуется активным вовлечением мигрантов в социально-экономическое пространство России с относительной и низкой вариативностью приживаемости, понимания и принятия социокультурных устоев чуждой для них страны. Негативные последствия в виде социального пароксизма из-за усиления конфликтности в трудовых, образовательных, медицинских, культурных и т.д. сегментах общежития, приводящие к эскалации нагрузки на всю социальную инфраструктуру и на криминогенную ситуацию в государстве — весьма очевидны и должны учитываться как естественный риск социально-экономического управления в регионе.
Технологический фактор. Современные технологические процессы настолько быстро и радикально формируют парадигмы всех сторон человеческих общественных отношений, что мы стоим перед фактом качественной техногенности этих отношений. Это уже отмечается и в трудах ученых: «Цифровизация затронула практически все стороны человеческого бытия. В бытовом плане — передовые цифровые приборы значительно обеспечивают и улучшают запросы потребителя (от умной домашней техники до умных домов). В коммуникационном — всеобъемлюще и предельно оперативно удовлетворяют возникающие потребности в получении самой разнообразной информации (новостная, специализированная, познавательная, развлекательная и т.д.), а также в возможностях информационного самовыражения через соответствующие социальные сети, чаты, порталы. В производственном — радикально способствует улучшению качества производимого продукта наряду с освобождением человека от физических и умственных затрат в осуществлении тяжелых и трудоемких действий и работ; форматирует необходимые эффективные методы, способы и сроки планирования, прогнозирования и контроля во всех производственных процессах и циклах; снижает себестоимость производимого продукта. Те же автоматизированные комплексные системы управления (АКСУ) или роботы-исполнители, лишенные таких человеческих качеств как утомляемость, психофизическое состояние, стрессоустойчивость и пр., способны на должной амплитуде, безошибочно и безостановочно по заданной программе выполнять все запрограммированные процессы, включая особо трудоемкие и сложные. Тем самым, цифровая экономика ставит производство в целом на принципиально новую и высокую качественную ступень, освобождая человека, прежде всего, от тяжкой, однообразной, ответственной работы, давая ему новые возможности самореализации, как социальной личности [3].
Действительность и стремительность «закабаления» индивидуума, социальных групп, мирового сообщества преимуществами цифры, нейро, искусственного интеллекта адекватна чуть ли не всеобщей восторженности данного добровольного закабаления. Многие элементы социального управления также значительно упростились вследствие технологической эволюции посредством деятельности МФЦ, электронных сайтов и порталов (например, Госуслуги). Однако, на наш взгляд, нынешняя техногенная эйфория в среднесрочной, как минимум, перспективе вполне может трансформироваться в серьезные социальные кризисы и катаклизмы. Представим, сельскохозяйственную ферму через 15–20 лет: на полях и на фермах работают умные машины, полностью механизировав все необходимые рабочие процессы. Местные жители уступают в эффективности производства машинам. И где они могут получить работу, если вокруг аналогичная ситуация? Уже сейчас очевидны процессы замещения человеческого труда продуктивными роботами — операционистов в банковской сфере, водителей грузовых авто и таксистов в логистике, машинистов железнодорожных составов и метро... Какова будет величина человеческой освобожденной от созидательного труда свободы? Куда направится эта огромная масса, лишенная права на труд и заработок? Кто и как будет ее содержать? Все перечисленное — не наивные вопросы, а завтрашняя реальность, создающаяся сегодня. Естественно, вероятная ситуация кардинально изменит формы и методы социально-экономического управления, которые следует готовить сегодня, пока налицо потенциальный риск последствий техногенной революции, но в пределах одного-двух поколений способный превратиться в социально-экономическую угрозу, причем не только регионального, и даже федерального, но и всемирного уровня. Заключая, приведем цитату: «Именно роботизация, компьютеризация (закладываемая в АКСУ) исключают человеческое участие как таковое, в том числе, где именно психологический и душевный подход содействуют решению человеческой беды или проблемы. Цифра лишена человеческого сострадания, милосердия, желания помочь» [4].
Выводы. Социально-экономическое управление на региональном уровне в современных условиях тесно увязывается с метаморфозами и конвергенциями человеческой цивилизации, имеющими политические, климатические, технологические и пр. факторы, существенно влияющими на элементы, средства, возможности и эффективность такого управления. Основанием результативности управления в подобных условиях будут служить имеющиеся и приобретаемые знания и опыт, умение учитывать имеющиеся и перспективные возможности и проблемы региона, прогностическое видение эволюции появляющегося риска в социально-экономическом управлении в контролируемую и решаемую угрозу. Миграционные и технологические факторы, проанализированные выше, являются причинами одних из самых актуальных социально-экономических рисков сейчас. Устранить их невозможно, но снизить их негативное влияние и последствия на региональный социум вполне реально, и именно такова реальность, которая может служить оценкой результативности социально-экономического управления. |
| |
|
|
|
